Зарубежная литература и биографии иностранных писателей 17 18 19 20 веков

Библиотека иностранной литературы — Зарубежная литература 19 века - Реализм - Французская литература - Проспер Мериме

Проспер Мериме
Зарубежная литература и биографии иностранных писателей 17 18 19 20 веков
Зарубежная литература и биографии иностранных писателей 17 18 19 20 веков




Из этой сцены мы узнаем о предательской, циничной и жестокой натуре короля, в какой-то степени об отношении автора к коронованному персонажу. Этот охотничий эпизод к тому же является символическим прообразом охоты на гугенотов в ночь св. Варфоломея. Так, персонаж, показанный в действии, диалоге, поступке, кажется значимее, чем развернутые характеристики о нем, пространные описания.

Верен жизненной правде Мериме не только в деталях, но и в общем осмыслении исторического материала, предложенного в «Хрониках», — борьбы католиков и гугенотов. Деяния ли исторических лиц, частная ли жизнь вымышленных персонажей — все происходящее в романе образует сложный композиционный узел, тесно связанный с историческими событиями данной эпохи.

Гугеноты и католики —два мира, в каждом из которых есть свой государь, своя церковь, своя армия. Таким образом поделена вся страна, раздираемая религиозными страстями, которые выглядят противоестественно по сравнению с естественным течением человеческих чувств. Особенно это бросается в глаза в сценах любовных свиданий Бернара де Мержи и Дианы де Тюржи, которая, несмотря на радость разделенного чувства, фанатично пытается обратить своего возлюбленного гугенота в католичество и даже готова в случае неудачи своего замысла пожертвовать его жизнью. Разные религии разделяют и нежно любящих друг друга братьев де Мержи, гугенота Бернара и католика Жоржа, главных героев романа. Трагическая сущность безумств гражданской войны подчеркивается сценой, в которой от руки Бернара, защищавшего оплот гугенотов Ла-Рошель, погибает Жорж. Умирающий говорит, что он не первый француз, убитый братом. Судьба Жоржа и Бернара символизирует братоубийственный характер смуты, главным виновником которой, по убеждению Мериме, является церковь.

Действительно, фанатизм и религиозное изуверство—характерные приметы времени, всей общественно-политической жизни. В этом смысле символично выглядит статуя католической мадонны, поврежденная гугенотами, ставшая одновременно предметом и поклонения, и святотатства. Гугеноты и католики выглядят в романе одинаково по-варварски неприглядно, и доказательств тому достаточно. В первой же главе речь идет о бесчинствах и грабежах протестантского отряда немецких рейтаров во главе с капитаном Дитрихом, который, несмотря на знакомство с отцом Бернара, уводит втихомолку его коня.

О бесчинствах и грабежах католиков также немало рассказывается. Только события Варфоломеевской ночи чего стоят! Нет лояльности и среди единоверцев: и гугенотская молодежь, и католическая истребляют друг друга из-за любого пустяка. Никто во Франции не сомневается, что герцог Гиз, возглавляющий католическую партию, был убит по прика-занью Колиньи, убийство последнего откровенно готовится Карлом IX (глава «Аудиенция»).

Еще до событий Варфоломеевской ночи Жорж де Мержи говорит брату, что ужасы гражданской войны отвращают его от веры: «Паписты! Гугеноты! И тут и там суеверия. Наши литании, ваши псалмы —одна бессмыслица стоит другой». В этих словах заключен пафос произведения, его прогрессивно-просветительский смысл. Мериме, так дороживший своей объективной интонацией по отношению к излагаемому материалу, не смог отстраниться и не высказаться по вопросу о религиозном фанатизме. Суров его писательский приговор Жоржу, атеисту и поклоннику вольномыслия Рабле, который, несмотря на сдое презрение к суеверию папистов и гугенотов, не смог существовать вне борющихся партий: его политические ренегатство (переход из гугенотства в католичество), последующий конформизм нравственно предопределяют его гибель.

«Хроника времен Карла IX» явилась важным этапом для последующего творчества Мериме. Как в самой канве романа, так и в предисловии к нему обнаруживается программа его произведений новеллистического периода 1829—1830 гг. Важным являются мысли о его предпочтении анекдотов и о том, что «суждение об одном и том же деянии надлежит, понятно, выносить еще в зависимости от того, в какой стране оно совершилось, ибо между двумя народами такое же различие, как между двумя столетиями». Эти мысли стали итогом развития творчества 20-х годов, они определили и степень его реализма, художественное утверждение которого будет проходить через все произведения писателя. Правда, сохранившийся вкус к исключительному придавал новеллам Мериме романтическое звучание, но выявление характера, конкретно исторически обусловленного, свидетельствовало не менее определенно о его реалистическом методе.

В новеллах Мериме решает многотрудную задачу: через единичное событие раскрыть историю иных народов, иных эпох. Шедевром его новеллистического мастерства явился «Матео Фальконе». Убийство сына за предательство — центральное событие новеллы, оно и организует весь эпизод. Необычайность поведения Матео, убившего своего сына, снимается, так как оно предопределено нравами корсиканцев. Приговор, вынесенный Фортунато отцом, не был результатом личных преувеличенных представлений Матео о чести рода. Такое же понимание нравственности присуще и другим героям новеллы, а значит, и всему народу. Об этом свидетельствует хотя бы поведение Джузеппы, матери Фортунато, которая при всей свой скорби осознает правоту Матео. Но нравственные законы, по которым живут Матео с женой, бандит Джанетто, пастухи из маки, противопоставлены другим законам, сложившимися в городе, где выгода и расчет выдаются за естественные побуждения. Смыслом этих новых для корсиканцев законов становятся часы с цепочкой, которыми соблазняет сержант Гамба своего дальнего родственника Фортунато и которые стали причиной его гибели и гибели Джанетто. Рассказчик намекает на то, что и в маки в лице Фортунато проникают новые нравы. Десятилетнему Фортунато удалось ловко провести двойную сделку: от Джанетто он получил пятифранковую монету, а от Гамбы — часы. Фортунато не смог противостоять искушению: по своим склонностям он явно тяготел к миру города. Двойственность его поступка в новелле подчеркивается двойственной оценкой его поступка: Гамба ему обещает ценный подарок от «дяди капрала» и поощрение от прокурора, Матео же карает сына смертью.

Прозаическая интонация повествователя, неторопливое описание корсиканских нравов, рассказ о происхождении маки, предыстория новеллы, человека отважного, но и опасного, сообщение о том, что убийство сына, по-видимому, не повлияло на Матео, — все это создает особую нравственную атмосферу, в свете которой исключительность основного события должна восприниматься как закономерность корсиканской жизни. Точно так же в поздней корсиканской новелле «Коломба» (1840) вендетта (т.е. кровавая родовая месть) неотвратима и естественна для людей, не порвавших со своим краем и его нравами, а ее героиня явилась олицетворением миропонимания.

Сильные, цельные глубоко человечные натуры (Коломба, Матео Фальконе), умеющие любить и ненавидеть, были милы сердцу Мериме-новеллиста. Он мог показывать их жестокость, невежество, дикость, но только не судить их. Менее привлекательны герои Мериме, вкусившие плоды цивилизации. В новелле «Таманго» противопоставление двух миров осуществляется самим сюжетом: Таманго, негритянский воин, и Леду, бравый капитан, по сути дела, занимаются одним и тем же: продажей «черного дерева», но, несмотря на одинаковую деятельность, их образы структурно неадекватны из-за той разницы цивилизации, о которой писал Мериме в «Хронике». Деятельность Таманго жестока по отношению к своим соплеменникам, но она узаконена варварскими обычаями. В нравственном плане та же деятельность Леду в «сто раз более преступна», так как его жестокость обусловлена лишь материальной заинтересованностью.