Зарубежная литература и биографии иностранных писателей 17 18 19 20 веков

Библиотека иностранной литературы — Зарубежная литература 20 века - Американская литература - Уильям Фолкнер

Уильям Фолкнер
Зарубежная литература и биографии иностранных писателей 17 18 19 20 веков
Зарубежная литература и биографии иностранных писателей 17 18 19 20 веков




Понятия .морали, сферы чувства и эмоций неприменимы к собственнику Флему, столь точно сконструированному Фолкне­ром, что он почти не воспринимается как живой человек. Флем - это функция накопительства, бесцветный, невзрачный человечишка, который вроде уже и не живет: он стал мертвым задолго до того, как Минк вошел в его особняк с ржавым писто­летом и единственной пулей. С холодным сердцем и умом, слов­но автомат, работающим на получение прибыли, Флем приносит окружающим горе и смерть. Таковы в разной степени и все ос­тальные Сноупсы, хотя не всем удалось разбогатеть так, как Флему. Вот как передает их безликость автор в тексте романа, описывая появление Сноупсов в поселке: "День уже клонился к закату, когда люди увидели, что с юга по дороге приближается фургон, запряженный мулами, а за ним длинная вереница ка­ких-то странных, по-видимому, живых фигур, - в косых лучах заходящего солнца, они походили на пестрые, причудливые лос­кутья, оторванные наобум от каких-то огромных плакатов, - быть может, цирковых афиш, - привязанные позади фургона, они двигались словно хвост воздушного змея". Эта вторичность по отношению к роду человеческому изображена и в гротескной сцене у князя Тьмы, которого Флем довел до ярости, искусно торгуясь о проценте за свою заложенную душу, от которой оста­лось лишь пятнышко, - так безвозвратно усохла она.

Пересказывая одну сюжетную линию, неизбежно упроща­ешь Фолкнера. Его проза полифонична. Словно тропинки в лесу, в ней петляют, пересекаются с другими, пропадают и снова появляются десятки сюжетных линий, судеб людских. Они переходят из одного романа саги в другой. Одни и те же фамилии встречаются и в рассказах Фолкнера. Рассказывая о плантаторском Юге, бедных арендаторах и батраках, едва сво­дящих концы с концами, нещадно обираемых крупными хищниками, проза Фолкнера создает многоцветное мозаичное панно.

Сноупсизм как явление американского капитализма по­могает Фолкнеру понять социальные явления, происходящие на Юге Америки. В романах Фолкнера - на это обращала внимание критика и читатели - много жестокого: чудовищ­ные насилия ("Святилище", 1931), садистские убийства ("Свет в августе"), противоестественные страсти и кровосмесительство ("Шум и ярость", 1929; "Авессалом, Авессалом!", 1936). "Пи­сать только о хорошем в моей стране, - отвечал на вопросы об этих жестокостях автор, - значит ничуть не исправить пло­хого. Я должен говорить людям о плохом, чтобы они доста­точно разозлились или устыдились - и могли исправить его".

Что же представляет собой полифонизм прозы Фолкнера? Почему Фолкнера до сих пор причисляют к труднодоступным писателям, писателям для критиков, а не для массового читателя? Последнего настораживает размытость сюжета, беско­нечные возвраты к одному и тому же эпизоду, повторы, в кото­рых теряется путеводная нить рассказа. Она тем более трудно­уловима, что в прозе Фолкнера не один, а несколько рассказчиков. Описательность сводится к минимуму, главное - раскрытие образа изнутри, через внутренний монолог и потоки сознания. Таким образом, в романах Фолкнера - множествен­ный угол зрения, и каждый из персонажей, подобно хористу, ведет свою партию, говорит о своем видении одного и того же события, о своей правде. Жизнь, писал Фолкнер, сложнее зако­нов, придуманных людьми, и "есть справедливость выше зако­на". Именно эта справедливость и объясняет стремление автора познать каждого человека, дойти до его сердца. Тем более что Фолкнера мало интересовала борьба идей и классов. Он показы­вал "борьбу человеческого сердца с самим собой", стихийное, инстинктивное начало в человеке, человека трагического в своей биологической и социальной несовместимости, беспомощного перед смертью, но сильного в сопротивлении ей. Его симпатии на стороне маленьких людей, жалких и обездоленных, унижен­ных и раздавленных, но способных на живые страсти и страда­ния. Величествен финал "Особняка", где описаны последние часы несчастного каторжника Минка и смерть, принесшая ему избавление от мук, вернувшая его Земле и тем уравнявшая с Прекрасной Еленой и святыми епископами. О традиции Марка Твена заставляют вспомнить трплые образы слуг-негров; Дилси в "Шуме и ярости", великодушного и благородного Лукаса Бичема в "Осквернителе праха" (1948), самоотверженной Нэнси из "Реквиема по монахине" (1951).

Жизнь, по Фолкнеру, "не столько движение, сколько одно­образное повторение одних и тех же движений", "это история, рассказанная идиотом: в ней много шума и ярости". Статичны персонажи романов Фолкнера, воплощающие в себе, как прави­ло, одну страсть. Это - чудовища, вроде Флема Сноупса и Лу­поглазого ("Святилище"); олицетворяющие жизнь простые ду­ши, вроде Лины Гроув ("Свет в августе") и Юлы Уорнер; интеллигенты с комплексом вины, как Квентин Компсон ("Шум и ярость"); наконец, безумцы, идиоты и ненормальные (Бенджи Компсон и Дарл Бандрем), причем они обладают у Фолкнера своим особым зрением и понимают в жизни то, что отчужденные друг от друга и озлобленные здоровые видеть не способны.

Поток сознания наиболее "очевиден" в романе "Шум и ярость", где мысли безумного Бенджамена, труднодоступные и рыхлые, блокируют выход читателя к двум последующим частям, в которых повествование идет от имени двух других братьев Компсонов, и, наконец, к финальной четвертой части, выдер­жанной в стиле классической прозы. В более поздних книгах саги стиль писателя становится органичнее, сокращается ко­личество повествователей, а соответственно и повторы, не столь дробится ткань романа.

Повествовательную манеру Фолкнера помогает понять кон­цепция времени, воплощенная в его прозе. Время у Фолкнера субъективно. "Время, - писал он, - это текучее состояние, не существующее иначе, как воплощаясь в отдельных людей. Нет никакого "было", только "есть". Если бы существовало "было", мы не ведали бы горестей и печали". Это отразилось и в языке писателя, использовании глаголов настоящего времени, в стиле­вой индивидуальности новаторской прозы Уильяма Фолкнера.