Зарубежная литература и биографии иностранных писателей 17 18 19 20 веков

Библиотека иностранной литературы — Зарубежная литература 20 века - Американская литература - Эрнест Хемингуэй

Эрнест Хемингуэй
Зарубежная литература и биографии иностранных писателей 17 18 19 20 веков
Зарубежная литература и биографии иностранных писателей 17 18 19 20 веков




Эрнест Хемингуэй родился в Оук-Парке, пригороде Чикаго. С восемнадцати лет работал в газете. Отправился добровольно на фронт и в девятнадцать был тяжело ранен. С 1921 по 1928 год как европейский корреспондент канадских изданий жил в Париже, где и были написаны его первые "военные" рассказы и повесть "Фиеста" (1926). Будучи кор­респондентом, он много и упорно работал над стилем, мане­рой изложения, формой своих произведений - посещал ли выставки импрессионистов, беседовал ли с Гертрудой Стайн, выискивал ли книги в букинистической лавке Сильвии Бич, писал ли в кафе на площади Сен-Мишель. Журналистика по­могла ему выработать его основной принцип: никогда не пи­сать о том, чего не знаешь; он не терпел болтовни и пред­почитал описывать простые физические действия, оставляя для чувств место в подтексте. Его проза - это канва внешней жизни людей, бытия, вмещающего величие и ничтожество чувств, желаний, побуждений.

Литературный стиль Хемингуэя уникален в прозе XX века. Его пытались копировать писатели разных стран, но мало преуспевали на этом пути. Манера Хемингуэя - это часть его личности, его биографии. Хемингуэй считал, что нет необхо­димости говорить о чувствах, эмоциональных состояниях - достаточно описать действия, при которых они возникли. Он не терпел притворства и фальши; стремясь к естественности, рис ковал выглядеть аскетичным. Для настоящей прозы, писал Хемингуэй в "Зеленых холмах Африки" (1935), требуется на­личие многих факторов: "Во-первых, нужен талант, большой талант. Талант, как у Киплинга. Потом самодисциплина. Са­модисциплина Флобера. Потом нужно ясное представление о том, какой эта проза может быть, и нужно иметь совесть, та­кую же абсолютно неизменную, как метр-эталон в Париже, для того, чтобы уберечься от подделки".

Типичный американец по стилю жизни, Хемингуэй не любил Америку и предпочитал ей другие страны. Ему хорошо работа­лось на Кубе, он много путешествовал по Африке, любил охоту и корриду. Неповторим литературный образ его жизни и ув­лечений.

Имя Хемингуэя навсегда связано с "потерянным поколе­нием": он рассказал о возвращении с войны (книга рассказов "В наше время", 1925), о сущности неприкаянной жизни бывших фронтовиков и их подруг, об одиночестве невест, не дождавшихся возлюбленных ("Фиеста"), о горечи прозрения после первого ранения и утраты товарищей, о попытке вы­рваться из ада бойни, заключив с войной сепаративный дого­вор, как это сделал лейтенант Генри в романе "Прощай, ору­жие!". Страшный опыт фронта вернувшиеся с войны носят в себе до конца своих дней и тогда, когда не болят телесные раны. Они отчужденны от семьи и дома, куда не могут вер­нуться душой, от стереотипов прежней жизни. Они стремятся уйти от людей, найти успокоение в мире природы, искусства, обрести свое царство Божие и понимают, как Гарольд Кребс из рассказа "Дома", что в царстве Божием им нет места.

Душевный надлом, одиночество - удел почти всех героев Э. Хемингуэя. Это ведущий мотив всего творчества писателя, и даже "мирные" его рассказы и повести несут печать войны. Вместе с тем Хемингуэй, принадлежа к "потерянному поко­лению", в отличие от Олдингтона и Ремарка не только не смиряется со своим уделом - он спорит с самим понятием "потерянное поколение" как синонимом обреченности. Герои Хемингуэя мужественно противостоят судьбе, стоически пре­одолевают отчуждение. "Непобежденный" - таково название рассказа о последних днях матадора Мануэля Гарсиа, не су­мевшего выйти из полосы неудач, затравленного равнодушным и злым миром, но не сломленного духовно. Таков стержень мо­ральных поисков писателя - знаменитый хемингуэевский ко­декс или канон стоического противостояния трагизму бытия. Ему следуют Джейк Барнс, Фредерик Генри, Гарри Морган, Роберт Джордан, старик Сантьяго, полковник - все настоя­щие герои Хемингуэя. Им противопоставлены люди пустые, живущие напоказ и только для себя, со стандартными, взяты­ми напрокат моральными понятиями (наиболее характерен Роберт Кон из "Фиесты"), но таких героев в книгах Эрнеста Хемингуэя немного.

Роман "Фиеста" имеет два эпиграфа. Слова Гертруды Стайн "все вы - потерянное поколение", брошенные в беседе с ав­томехаником, вошли в широкий обиход после того, как были поставлены в качестве эпиграфа Э. Хемингуэем в знаменитой "Фиесте". Второй эпиграф - из "Экклезиаста": "Род прохо­дит, и род приходит, а земля пребывает вовеки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги своя. Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому мес­ту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь". Общее слово у обоих эпиграфов - generation: разными словами (род и поколение) передано оно в русском переводе, но именно оно - в центре спора. Людской жизни противопоставлена мудрость природы, целесообразность которой не раз подчеркивается на фоне суеты сует человеческой. Полное название романа - "Фиеста (И восходит солнце)" - имеет важ­ный отклик в его содержании: в нем - надежда на то, что лучшие, самые мужественные, честные, живущие по совести и в ладу с законами Земли выстоят и победят. Таков Джейк Варне, американский журналист, пишущий книгу, влюблен­ный в Брет Эшли. Любовь их обречена, но Барнс не сдается, хотя у него есть для трагедии больше оснований, чем у кого-либо из других героев книги, англичан и американцев, зали­вающих алкоголем душевную надломленность, ищущих уте­шение в Париже и Испании, куда они едут на праздник и бой быков.

Джейк Барнс преодолевает отчуждение, следуя формуле автора "принимать жизнь такой, как она есть, без выкриков и стенаний, открыто глядя в лицо реальности". Его вера и воля - и есть опора в неустойчивом, потерявшем равновесие мире. Особое значение в передаче этой тональности придается фие­сте - национальному празднику с корридой в испанском го­роде Памплоне. Фиеста, несущая в себе очистительный опыт, возрождает Барнса - это ее художественная функция в струк­туре романа: из трех книг, его составляющих, самая большая по объему (в три раза больше первой и в шесть - третьей) часть вторая, посвященная описанию фиесты. Героический стоицизм и жажда радости, способность любить как факторы жизнестойкости человека - все это в подтексте, имеющем первостепенное значение в прозе Хемингуэя.

В романе "Прощай, оружие!" вышедшем в 1929_году, ко­гда появились книги Олдингтона и Ремарка, засвидетельство­вавшие рождение литературы "потерянного поколения", изо­бражается австро-итальянский фронт. Хемингуэй, как видим, вернулся непосредственно к описанию сражений. Американец Фредерик Генри переживает разгром итальянских войск под Капоретто. Трагический опыт этого сражения стал последней каплей, которая переполнила чашу терпения лейтенанта Генри: он окончательно убедился, что эта война не нужна итальянскому народу, вынужденному расплачиваться за глупость своих правителей. Понимая ошибочность своего участия в этой войне и то, что "цивилизованным" способом из нее не выйти, он решается, на дезертирство. Молодой и влюбленный лейтенант Генри, после ранения вернувшийся почти с того света, активно защищает свое право жить. Он дезертирует из армии, бежит от чудовищной подозрительности полевой жандармерии, расстреливавшей всех, кто отбился от своих частей, от неразберихи и абсурда, блокирующих мысль. Нет больше гнева, отброшено чувство долга, Генри убеждает себя: "Я соз­дан не для того, чтобы думать. Я создан для того, чтобы есть. Да, черт возьми. Есть, и пить, и спать с Кэтрин". Так лейте­нант Генри покончил с войной. Однако она оставалась. При­зрачное счастье вдвоем с Кэтрин Баркли в Швейцарии, в де­ревянном домике среди сосен на склоне горы, оказалось недолгим: Кэтрин умерла. "Вот чем все кончается. Смертью. Не знаешь даже, к чему все это. Не успеваешь узнать. Тебя просто швыряют в жизнь и говорят тебе правила, и в первый же раз, когда тебя застанут врасплох, тебя убьют" - эта мысль в конце романа перекликается с тем, что уже не раз приходило в голову Генри: "Мир ломает каждого, и многое потом только крепче на изломе. Но тех, кто не хочет сло­миться, он убивает. Он убивает самых добрых, и самых неж­ных, и самых храбрых без разбора. А если ты ни то, ни дру­гое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убьют, только без особой спешки".