Эрнест Хемингуэй

490

Человек один не мо­жет ни черта

Эрнест Хемингуэй родился в Оук-Парке, пригороде Чикаго. С восемнадцати лет работал в газете. Отправился добровольно на фронт и в девятнадцать был тяжело ранен. С 1921 по 1928 год как европейский корреспондент канадских изданий жил в Париже, где и были написаны его первые «военные» рассказы и повесть «Фиеста» (1926). Будучи корреспондентом, он много и упорно работал над стилем, мане­рой изложения, формой своих произведений — посещал ли выставки импрессионистов, беседовал ли с Гертрудой Стайн, выискивал ли книги в букинистической лавке Сильвии Бич, писал ли в кафе на площади Сен-Мишель. Журналистика по­могла ему выработать его основной принцип: никогда не пи­сать о том, чего не знаешь; он не терпел болтовни и пред­почитал описывать простые физические действия, оставляя для чувств место в подтексте. Его проза — это канва внешней жизни людей, бытия, вмещающего величие и ничтожество чувств, желаний, побуждений.

Литературный стиль Хемингуэя уникален в прозе XX века. Его пытались копировать писатели разных стран, но мало преуспевали на этом пути. Манера Хемингуэя — это часть его личности, его биографии. Хемингуэй считал, что нет необхо­димости говорить о чувствах, эмоциональных состояниях — достаточно описать действия, при которых они возникли. Он не терпел притворства и фальши; стремясь к естественности, рис ковал выглядеть аскетичным. Для настоящей прозы, писал Хемингуэй в «Зеленых холмах Африки» (1935), требуется на­личие многих факторов: «Во-первых, нужен талант, большой талант. Талант, как у Киплинга. Потом самодисциплина. Са­модисциплина Флобера. Потом нужно ясное представление о том, какой эта проза может быть, и нужно иметь совесть, та­кую же абсолютно неизменную, как метр-эталон в Париже, для того, чтобы уберечься от подделки».

Типичный американец по стилю жизни, Хемингуэй не любил Америку и предпочитал ей другие страны. Ему хорошо работа­лось на Кубе, он много путешествовал по Африке, любил охоту и корриду. Неповторим литературный образ его жизни и ув­лечений.

Имя Хемингуэя навсегда связано с «потерянным поколе­нием»: он рассказал о возвращении с войны (книга рассказов «В наше время», 1925), о сущности неприкаянной жизни бывших фронтовиков и их подруг, об одиночестве невест, не дождавшихся возлюбленных («Фиеста»), о горечи прозрения после первого ранения и утраты товарищей, о попытке вы­рваться из ада бойни, заключив с войной сепаративный дого­вор, как это сделал лейтенант Генри в романе «Прощай, ору­жие!». Страшный опыт фронта вернувшиеся с войны носят в себе до конца своих дней и тогда, когда не болят телесные раны. Они отчужденны от семьи и дома, куда не могут вер­нуться душой, от стереотипов прежней жизни. Они стремятся уйти от людей, найти успокоение в мире природы, искусства, обрести свое царство Божие и понимают, как Гарольд Кребс из рассказа «Дома», что в царстве Божием им нет места.

Душевный надлом, одиночество — удел почти всех героев Э. Хемингуэя. Это ведущий мотив всего творчества писателя, и даже «мирные» его рассказы и повести несут печать войны. Вместе с тем Хемингуэй, принадлежа к «потерянному поко­лению», в отличие от Олдингтона и Ремарка не только не смиряется со своим уделом — он спорит с самим понятием «потерянное поколение» как синонимом обреченности. Герои Хемингуэя мужественно противостоят судьбе, стоически пре­одолевают отчуждение. «Непобежденный» — таково название рассказа о последних днях матадора Мануэля Гарсиа, не су­мевшего выйти из полосы неудач, затравленного равнодушным и злым миром, но не сломленного духовно. Таков стержень мо­ральных поисков писателя — знаменитый хемингуэевский ко­декс или канон стоического противостояния трагизму бытия. Ему следуют Джейк Барнс, Фредерик Генри, Гарри Морган, Роберт Джордан, старик Сантьяго, полковник — все настоя­щие герои Хемингуэя. Им противопоставлены люди пустые, живущие напоказ и только для себя, со стандартными, взяты­ми напрокат моральными понятиями (наиболее характерен Роберт Кон из «Фиесты»), но таких героев в книгах Эрнеста Хемингуэя немного.

Роман «Фиеста» имеет два эпиграфа. Слова Гертруды Стайн «все вы — потерянное поколение», брошенные в беседе с ав­томехаником, вошли в широкий обиход после того, как были поставлены в качестве эпиграфа Э. Хемингуэем в знаменитой «Фиесте». Второй эпиграф — из «Экклезиаста»: «Род прохо­дит, и род приходит, а земля пребывает вовеки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги своя. Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому мес­ту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь». Общее слово у обоих эпиграфов — generation: разными словами (род и поколение) передано оно в русском переводе, но именно оно — в центре спора. Людской жизни противопоставлена мудрость природы, целесообразность которой не раз подчеркивается на фоне суеты сует человеческой. Полное название романа — «Фиеста (И восходит солнце)» — имеет важ­ный отклик в его содержании: в нем — надежда на то, что лучшие, самые мужественные, честные, живущие по совести и в ладу с законами Земли выстоят и победят. Таков Джейк Варне, американский журналист, пишущий книгу, влюблен­ный в Брет Эшли. Любовь их обречена, но Барнс не сдается, хотя у него есть для трагедии больше оснований, чем у кого-либо из других героев книги, англичан и американцев, зали­вающих алкоголем душевную надломленность, ищущих уте­шение в Париже и Испании, куда они едут на праздник и бой быков.

Джейк Барнс преодолевает отчуждение, следуя формуле автора «принимать жизнь такой, как она есть, без выкриков и стенаний, открыто глядя в лицо реальности». Его вера и воля — и есть опора в неустойчивом, потерявшем равновесие мире. Особое значение в передаче этой тональности придается фие­сте — национальному празднику с корридой в испанском го­роде Памплоне. Фиеста, несущая в себе очистительный опыт, возрождает Барнса — это ее художественная функция в струк­туре романа: из трех книг, его составляющих, самая большая по объему (в три раза больше первой и в шесть — третьей) часть вторая, посвященная описанию фиесты. Героический стоицизм и жажда радости, способность любить как факторы жизнестойкости человека — все это в подтексте, имеющем первостепенное значение в прозе Хемингуэя.

В романе «Прощай, оружие!» вышедшем в 1929_году, ко­гда появились книги Олдингтона и Ремарка, засвидетельство­вавшие рождение литературы «потерянного поколения», изо­бражается австро-итальянский фронт. Хемингуэй, как видим, вернулся непосредственно к описанию сражений. Американец Фредерик Генри переживает разгром итальянских войск под Капоретто. Трагический опыт этого сражения стал последней каплей, которая переполнила чашу терпения лейтенанта Генри: он окончательно убедился, что эта война не нужна итальянскому народу, вынужденному расплачиваться за глупость своих правителей. Понимая ошибочность своего участия в этой войне и то, что «цивилизованным» способом из нее не выйти, он решается, на дезертирство. Молодой и влюбленный лейтенант Генри, после ранения вернувшийся почти с того света, активно защищает свое право жить. Он дезертирует из армии, бежит от чудовищной подозрительности полевой жандармерии, расстреливавшей всех, кто отбился от своих частей, от неразберихи и абсурда, блокирующих мысль. Нет больше гнева, отброшено чувство долга, Генри убеждает себя: «Я соз­дан не для того, чтобы думать. Я создан для того, чтобы есть. Да, черт возьми. Есть, и пить, и спать с Кэтрин». Так лейте­нант Генри покончил с войной. Однако она оставалась. При­зрачное счастье вдвоем с Кэтрин Баркли в Швейцарии, в де­ревянном домике среди сосен на склоне горы, оказалось недолгим: Кэтрин умерла.

«Вот чем все кончается. Смертью. Не знаешь даже, к чему все это. Не успеваешь узнать. Тебя просто швыряют в жизнь и говорят тебе правила, и в первый же раз, когда тебя застанут врасплох, тебя убьют» — эта мысль в конце романа перекликается с тем, что уже не раз приходило в голову Генри: «Мир ломает каждого, и многое потом только крепче на изломе. Но тех, кто не хочет сло­миться, он убивает. Он убивает самых добрых, и самых неж­ных, и самых храбрых без разбора. А если ты ни то, ни дру­гое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убьют, только без особой спешки».

Гepой Хемингуэя противостоит трагическому миру, принимая его удары с достоинством и надеясь только на себя. Это дало повод критике говорить об индивидуализме писателя, что, однако, Хемингуэй опроверг как собственной жизненной позицией, участием в четырех войнах, последовательной защитой испанской республики и антифашизмом, так и эволюцией своего героя, всегда готового потеснить личную свободу и независимость, если надо противостоять злу и не­справедливости. В романе «Иметь и не иметь» (1937), единст­венном, действие которого разворачивается в Америке, Гарри Морган, ветеран войны, инвалид, поначалу рассуждавший, как лейтенант Генри («к черту все эти их революции. Я знаю одно: мне надо прокормить свою семью»), не выдержал и ввязался в конфликт, стоивший ему жизни, но принесший понимание той простой истины, что «…человек один не мо­жет ни черта».

Истина эта, кажется, всегда жила в книгах Хемингуэя. Ге­рои даже ранних его рассказов не упивались одиночеством. Они тяготились им и стремились от него избавиться, искали любви, общения, но без фальши, без лжи. А поскольку не­часто это находили, казались одинокими. Неодиноки и мерт­вые американцы, которые сражались в батальоне имени Линкольна в Испании и стали частицей испанской земли. О них — лучший роман Хемингуэя, одна из лучших книг, написанных о гражданской войне в Испании, — «По ком звонит колокол». В ней достигнута великая сила художественного обоб­щения, а события трех дней, описанные в романе, трагичес­кая гибель Роберта Джордана, американца, филолога и писа­теля, влюбленного в Испанию, защищавшего ее от фашизма, стали формулой единения и братства, способных спасти чело­вечество и человеческое достоинство, что и заключает в себе эпиграф к роману — строки Джона Донна о единстве всего сущего: «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе: каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и ес­ли Волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Ев­ропа, и также, если смоет край Мыса или разрушит Замок твой или Друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спра­шивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе».

Наряду с вымышленной фабулой повествования — историей любви Джордана и Марии, описанием партизанского отряда, возглавляемого Пабло, который, по словам своих же, «убил больше народу, чем бубонная чума», батальными сценами, в ро­мане есть и реальные исторические лица. Прежде всего это Мар­та — француз-революционер, руководивший в свое время вос­станием на французском флоте на Черном море, занимавший пост главного комиссара интернациональных бригад. Этот чело­век с тяжелым взглядом и серым мертвым лицом использует свою огромную власть полководца для террора и репрессий. Ма­ниакально подозрительный, он производит впечатление сума­сшедшего, который только своим и опасен. Есть что-то общее в описании Марта с изображением Муссолини в очерках Хемин­гуэя. И тот и другой по нутру своему — диктаторы. Для них ха­рактерны неискренность, лицемерие, чего никогда не прощал Хемингуэй и что заставляло его прибегать к сатире.

Роман написан в 1940 году, после поражения республики, но в нем звучит абсолютная уверенность в том, что фашизм не пройдет, и бесполезная, казалось бы, смерть Джордана при выполнении задания, утратившего свое боевое значение, при­обретает глубокий смысл. Не только потому, что Джордан сражался за республику, за испанский народ, не только пото­му, что прикрыл отступающий отряд, но и потому, что делал он это все, утверждая высшие идеалы человеческого едине­ния, для того, чтобы люди Земли имели возможность жить вместе.

«Победитель не получает ничего» — эту часто повторяе­мую в книгах Хемингуэя истину подтвердил и рыбак Сантьяго из повести-притчи «Старик и море» (1952). Подробное описание поединка старого человека с огромной рыбой, которая долго носила его лодку по Гольфстриму (трижды вставало солнце, пока старик одолел рыбу), — это повод рассказать о достоинстве человека, о горечи и счастье победителя, остав­шегося с обглоданным акулами остовом рыбы. Старику Сан­тьяго не везло. Восемьдесят четыре дня он возвращался с мо­ря ни с чем, и к нему пришло смирение, «не принеся с собой ни позора, ни утраты человеческого достоинства». И вот он победил рыбу, а вместе с ней — и старость и душевную боль. Победил потому, что думал не о своей неудаче и не о себе, а об этой рыбе, которой причиняет боль; о звездах и львах, ко­торых видел, когда плавал юнгой на паруснике к берегам Аф­рики; о своей нелегкой жизни. Он победил, потому что смысл жизни видел в борении, умел переносить страдания и не те­рять надежду.

Повесть написана в форме рассуждений, воспоминаний старика Сантьяго, его разговора с самим собой. В репликах мудрого старика немало афоризмов.

Афоризмы-максимы в прозе Хемингуэя — это самая вер­хушка айсберга глубинного смысла, составляющего подтекст и главную цель писателя. Они как пунктиром подчеркивают кредо Хемингуэя — писателя и сильного, мужественного че­ловека: «Никогда ни о чем не жалей. Никогда не считай по­терь»; «…человек не для того создан, чтобы терпеть поражения. Человека можно уничтожить, но его нельзя победить».

В 1954 году Э. Хемингуэю присуждена Нобелевская премия.

 

Предыдущая запись Уильям Фолкнер
Следующая запись Латино-Американская литература 20 века

Ваш комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика