Уильям Фолкнер

488

Полифонизм прозы Фолкнера

Уильям Фолкнер — автор серии романов о Иокнапатофе, исследователь сноупсизма как разрушительного инстинкта агрес­сивности и накопительства в специфически американском вари­анте, родоначальник новой традиции в мировой литературе. В Нобелевской речи (1949) Фолкнер отнес себя к единственной школе, которую он признавал, — школе гуманистов и призвал собратьев по перу «убрать из своей мастерской все, кроме старых идеалов человеческого сердца — любви и чести, жалости и гор­дости, сострадания и жертвенности, — отсутствие которых выхо­лащивает и убивает литературу».

Фолкнер создал роман поли­фонической структуры, со своим суверенным временем и конкретным пространством, в котором легко узнаются родные его места — городок Оксфорд, округ Лафайет в штате Миссиейпи, где писатель родился и жил. Штат Йокнапатофа стал в прозе Фолкнера универсальной моделью для познания человека в его борьбе с самим собой и своей природой, в его величии и слабо­сти, человека и окружающего его мира, который он сам создает и от которого страдает. По внешним признакам романы Фолк­нера региональны, они воссоздают жизнь Юга Америки, где пи­сатель довольно уединенно прожил всю свою жизнь. В то же время, как он сам заметил, созданный им мир — это «своего рода краеугольный камень вселенной: если его убрать, вселенная рухнет».

Фолкнер не получил систематического образования и только два семестра проучился в университете штата Мисси­сипи. Работал на почте, железной дороге, плотничал. Став известным писателем, он любил называть себя фермером, ко­торый пишет в свободное от работы время. Разыскивавшие его журналисты часто заставали его на мини-тракторе. Фолк­нер занимался самообразованием.

Во время беседы с препо­давателями американской литературы в Токио в 1955 году он назвал книги, которые являются у него настольными. «Обычно, — сказал он, каждый год я перечитываю «Дон Кихота». Читаю «Моби Дик» раз в четыре или пять лет. Читаю «Мадам Бовари», «Братьев Карамазовых». Раз в десять или пятнадцать лет перечитываю Ветхий завет. У меня есть полный Шекспир в одном томе: я ношу его с собой и почти все время читаю оттуда понемножку. Почти каждый год чи­таю что-нибудь Диккенса и, тоже чуть не каждый год, что-нибудь Конрада».

Фолкнер написал девятнадцать романов, множество рассказов, два сборника юношеских стихов, книги очерков, эссе. Первый его роман «Солдатская награда» (1925) причислил автора к писателям «потерянного поколения», хотя отрицание войны у Фолкнера, не побывавшего на фронте, перекрывалось изображением страданий покалеченного лет­чика, слепнущего и теряющего память.

Округ Йокнапатофа, имеющий свою историю, постоянных обитателей, продолжателей одних и тех же родов — де Спейнов, Компсонов, Сарторисов, Сноупсов, свою географическую карту и единственного владельца — писателя Уильяма Фолкнера, впервые предстал в романе «Сарторис» (1929), чтобы в после­дующих книгах саги быть досконально исследованным на при­мере непростых, уникальных и в то же время в чем-то похожих судеб человеческих; Как и Фолкнер, имевший прадеда-плантатора, который воевал в Гражданскую войну на стороне южан, все персонажи саги — с Юга Америки, к которому у пи­сателя было неоднозначное отношение. «Я люблю его и нена­вижу, — писал он. — Некоторые явления там я вообще не при емлю, но я там родился, там мой дом». Юг Америки — это более двух веков рабства, это мир расколотый, подобно Иокнапатофе («расколотая земля»), это капля черной крови, за которую могут преследовать и сжечь на костре, как это сделали с Джо Кристмасом из романа «Свет в августе» (1932). Трагическая жизнь фер­меров предстает в романе «Когда я умирала» (1930) в судьбе Эд­ди Бандрем, умирающей без медицинской помощи, познавшей в жизни изнурительный труд и так мало радости. Выполняя волю покойной, ее муж и дети везут гроб с ее телом в столицу штата Джефферсон, проходят испытания водой и огнем и на девятый день предают прах земле. Путь их поистине крестный, и, чтобы добиться масштабности в его изображении, Фолкнер ведет пове­ствование от имени пятнадцати персонажей, разбивая книгу на пятьдесят девять фрагментов, каждый из которых дополняет мо­заичную картину жизни фермерского Юга.

Семейству Сноупсов посвящена трилогия «Поселок» (1940), «Город» (1957), «Особняк» (1959), входящая в сагу о Йокнапатофе, Сноупсы приезжают в заброшенный поселок Французова Балка, где лучшие земли и власть принадлежат Билу Уорнеру, и скоро прибирают все к рукам. Особенно преуспевает Флем Сноупс, для которого накопительство — единственная и всепогло­щающая страсть, переходящая в инстинкт. Он женится на дочери Уорнера, не зная, что такое любовь, и, будучи импотен­том, спекулирует на чувствах жены и дочери, чтобы присвоить доставшееся им наследство. Затем он переезжает в Джефферсон, арендует домик на окраине, становится совладельцем ресто­ранчика, а через восемнадцать лет — президентом Торгово-Земелъного банка и после самоубийства жены обосновывается в особняке, принадлежавшем изгнанному им в итоге нечестной сделки Манфреду де Спейну. Здесь, в особняке, он будет убит Минком Сноупсом, тридцать восемь лет просидевшим в тюрьме и не простившим богатому родственнику безучастного к себе отношения.

Понятия .морали, сферы чувства и эмоций неприменимы к собственнику Флему, столь точно сконструированному Фолкне­ром, что он почти не воспринимается как живой человек. Флем — это функция накопительства, бесцветный, невзрачный человечишка, который вроде уже и не живет: он стал мертвым задолго до того, как Минк вошел в его особняк с ржавым писто­летом и единственной пулей. С холодным сердцем и умом, слов­но автомат, работающим на получение прибыли, Флем приносит окружающим горе и смерть. Таковы в разной степени и все ос­тальные Сноупсы, хотя не всем удалось разбогатеть так, как Флему. Вот как передает их безликость автор в тексте романа, описывая появление Сноупсов в поселке: «День уже клонился к закату, когда люди увидели, что с юга по дороге приближается фургон, запряженный мулами, а за ним длинная вереница ка­ких-то странных, по-видимому, живых фигур, — в косых лучах заходящего солнца, они походили на пестрые, причудливые лос­кутья, оторванные наобум от каких-то огромных плакатов, — быть может, цирковых афиш, — привязанные позади фургона, они двигались словно хвост воздушного змея». Эта вторичность по отношению к роду человеческому изображена и в гротескной сцене у князя Тьмы, которого Флем довел до ярости, искусно торгуясь о проценте за свою заложенную душу, от которой оста­лось лишь пятнышко, — так безвозвратно усохла она.

Пересказывая одну сюжетную линию, неизбежно упроща­ешь Фолкнера. Его проза полифонична. Словно тропинки в лесу, в ней петляют, пересекаются с другими, пропадают и снова появляются десятки сюжетных линий, судеб людских. Они переходят из одного романа саги в другой. Одни и те же фамилии встречаются и в рассказах Фолкнера. Рассказывая о плантаторском Юге, бедных арендаторах и батраках, едва сво­дящих концы с концами, нещадно обираемых крупными хищниками, проза Фолкнера создает многоцветное мозаичное панно.

Сноупсизм как явление американского капитализма по­могает Фолкнеру понять социальные явления, происходящие на Юге Америки. В романах Фолкнера — на это обращала внимание критика и читатели — много жестокого: чудовищ­ные насилия («Святилище», 1931), садистские убийства («Свет в августе»), противоестественные страсти и кровосмесительство («Шум и ярость», 1929; «Авессалом, Авессалом!», 1936).

«Пи­сать только о хорошем в моей стране, — отвечал на вопросы об этих жестокостях автор, — значит ничуть не исправить пло­хого. Я должен говорить людям о плохом, чтобы они доста­точно разозлились или устыдились — и могли исправить его».

Что же представляет собой полифонизм прозы Фолкнера? Почему Фолкнера до сих пор причисляют к труднодоступным писателям, писателям для критиков, а не для массового читателя? Последнего настораживает размытость сюжета, беско­нечные возвраты к одному и тому же эпизоду, повторы, в кото­рых теряется путеводная нить рассказа. Она тем более трудно­уловима, что в прозе Фолкнера не один, а несколько рассказчиков. Описательность сводится к минимуму, главное — раскрытие образа изнутри, через внутренний монолог и потоки сознания. Таким образом, в романах Фолкнера — множествен­ный угол зрения, и каждый из персонажей, подобно хористу, ведет свою партию, говорит о своем видении одного и того же события, о своей правде.

Жизнь, писал Фолкнер, сложнее зако­нов, придуманных людьми, и «есть справедливость выше зако­на». Именно эта справедливость и объясняет стремление автора познать каждого человека, дойти до его сердца. Тем более что Фолкнера мало интересовала борьба идей и классов. Он показы­вал «борьбу человеческого сердца с самим собой», стихийное, инстинктивное начало в человеке, человека трагического в своей биологической и социальной несовместимости, беспомощного перед смертью, но сильного в сопротивлении ей. Его симпатии на стороне маленьких людей, жалких и обездоленных, унижен­ных и раздавленных, но способных на живые страсти и страда­ния. Величествен финал «Особняка», где описаны последние часы несчастного каторжника Минка и смерть, принесшая ему избавление от мук, вернувшая его Земле и тем уравнявшая с Прекрасной Еленой и святыми епископами. О традиции Марка Твена заставляют вспомнить тёплые образы слуг-негров; Дилси в «Шуме и ярости», великодушного и благородного Лукаса Бичема в «Осквернителе праха» (1948), самоотверженной Нэнси из «Реквиема по монахине» (1951).

Жизнь, по Фолкнеру, «не столько движение, сколько одно­образное повторение одних и тех же движений», «это история, рассказанная идиотом: в ней много шума и ярости». Статичны персонажи романов Фолкнера, воплощающие в себе, как прави­ло, одну страсть. Это — чудовища, вроде Флема Сноупса и Лу­поглазого («Святилище»); олицетворяющие жизнь простые ду­ши, вроде Лины Гроув («Свет в августе») и Юлы Уорнер; интеллигенты с комплексом вины, как Квентин Компсон («Шум и ярость»); наконец, безумцы, идиоты и ненормальные (Бенджи Компсон и Дарл Бандрем), причем они обладают у Фолкнера своим особым зрением и понимают в жизни то, что отчужденные друг от друга и озлобленные здоровые видеть не способны.

Поток сознания наиболее «очевиден» в романе «Шум и ярость», где мысли безумного Бенджамена, труднодоступные и рыхлые, блокируют выход читателя к двум последующим частям, в которых повествование идет от имени двух других братьев Компсонов, и, наконец, к финальной четвертой части, выдер­жанной в стиле классической прозы. В более поздних книгах саги стиль писателя становится органичнее, сокращается ко­личество повествователей, а соответственно и повторы, не столь дробится ткань романа.

Повествовательную манеру Фолкнера помогает понять кон­цепция времени, воплощенная в его прозе. Время у Фолкнера субъективно. «Время, — писал он, — это текучее состояние, не существующее иначе, как воплощаясь в отдельных людей. Нет никакого «было», только «есть». Если бы существовало «было», мы не ведали бы горестей и печали». Это отразилось и в языке писателя, использовании глаголов настоящего времени, в стиле­вой индивидуальности новаторской прозы Уильяма Фолкнера.

 

 

Предыдущая запись Джон Дос Пассос
Следующая запись Эрнест Хемингуэй

Ваш комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика